Проза

 Дальше-дальше...

Будто ножом вырезанные морщины превращают его лицо в какой-то бесформенный сгусток кожи и мяса, из-под которого еле-еле проглядывают маленькие, неизвестного цвета, глаза. Беззубый шамкающий рот постоянно открывается для того, чтобы воздух сам пробрался внутрь. Когда же хилая грудь выталкивает его обратно, обвисшие мягкие губы колышутся и дрожат. Глаза с трудом различают стол, заваленный грязной посудой, склянками, рваной обувью. Над столом незнакомый образ за мутным стеклом киота, разноцветные бумажные цветы, стеклянная фиолетовая лампада на железной цепочке. Два окна справа от кровати, два напротив. Того, что находится за окном, он не видит от толстого слоя пыли на стеклах, между которыми лежат мёртвые мухи да слежавшаяся в грязь пыль. Её не вытирал никто уж несколько десятилетий. Слух его давно отвык от звуков. Часы остановились несколько лет назад.

Он лежит на железной, заваленной всяким тряпьем, кровати в старом доме, в который давно никто не заходит. Почерневший от времени сруб с прогнившей насквозь крышей может обрушиться в любое мгновение и засыпать его обломками. Но он об этом не думает — разучился. В низкой, озарённой тусклым светом комнате пахнет разрушением, гнилью и смертью. Редкий солнечный луч проникает сюда. Из дальнего угла растёт зелёная плесень, властно расползаясь по дощатому полу.

Старику кажется, что хлопнула дверь. Он открывает глаза. Всё вокруг раскачивается: стол, окна, стены в бугристых обоях. Чуть вперёд, в сторону, мелкой дрожью и, наконец, скачками. Он приподнимается, спускает с кровати ноги, вставляет их в валенки. Пытается встать. Ему нечем дышать. Ноги подкашиваются. Он падает на колени. Опершись руками, на четвереньках добирается до двери и выползает в тёмные прохладные сени. По узким щелям, через которые пробивается свет, он отыскивает дверь, ведущую наружу и, толкнув её головой,выбирается из дому. Привыкшие к мраку глаза не выдерживают мгновенного солнечного удара. Множество звуков сливаются в один гул. Свежий ветер переворачивает всё с ног на голову, застилает глаза, и он, потеряв сознание, падает на землю. Старик маленького роста, горбатый и лысый. Он одет во множество пёстрых одежд, беспорядочно торчащих из-под грязного разорванного пальто.

Пятнистое небо, луг поросший клевером и молодой травой, липово-берёзовый лес неподалёку от дома — скрываются. Неподвижная молчаливая темнота. Ещё мгновение и шлейфом тянется нарастающий шум и тишина трещит, рвётся по швам, звонко раскалывается. Стараясь придерживаться слабыми руками, он приподнимается с земли и осознает, что всё ещё жив. Ему для этого хватает крохотного мгновения, которого и живому достаточно, чтобы понять, что он уже мёртв. От яркого света и ветра на его глазах набухают слёзы и, промыв пыль с его глаз, возвращают ему качающийся дрожащий мир. Поочерёдно звуки выстраиваются по местам. Взгляд прищуренных слабых глаз останавливается на стоящих неподалёку высоких деревьях. А чуть позже он видит на крепких стволах чёрные пятна гнездящихся грачей. Инстинкт подсказывает, — если он ещё немного посидит здесь на краю жизни, она безжалостно раздавит его худосочное тело. Только в самой гуще суеты можно обрести спасение. И старик, издавая нечленораздельные звуки, цепляясь за влажную прохладную землю, ползёт к тем далёким шумящим птицам. И чем ближе он приближается, тем сильнее кричат встревоженные грачи.

Ещё несколько метров и он уже под кронами деревьев. Поднимает одну руку, другую, выпрямляет спину и, стоя на коленях, что-то выкрикивает. Но это не панический крик напугавшегося человека. Это безумный вопль потерявшего страх солдата. Птицы мечутся у него над головой, в пролётах между деревьями, несутся навстречу, залетают со спины, угрожающе опускаются так низко, что Старик невольно пригибает голову и видит перед собой маленького чёрного птенца. Долго он не может понять, что означает это предзнаменование и только причмокивает, да подмигивает. Его лицо, изрытое морщинами, расплывается в гримасах. Маленькие глаза временами совсем исчезают в бесформенной массе. Грязные, покрытые вздутыми венами руки поднимают птенца и, под нарастающий дождь птичьих испражнений, он ползет к дому. Дорога кажется ему вечной. Пытаясь облегчить себе путь скидывает пальто. Доползает до дома, забирается на кровать, засыпает и видит сны.

Под закрытыми веками его глаза двигаются по сторонам. Словно он пытается что-то разглядеть и угадать в своих видениях. Грудь взволнованно поднимается, а тело судорожно вздрагивает. Сначала ему снится, что он проснулся, а затем действительно открывает глаза. Все предметы, что виделись смутно, сбросили свой покров, разбежались по своим местам и обрисовали свои очертания. Он пытается поднять одну руку, сгибает её в локте, двигает ногами, проверяет есть ли у него силы. Вздыхает. Силы есть. Всё изменилось. Пытается что-то произнести, — слова ему неподвластны. Пытается сложить фразу, но не улавливает в них смысла и оставляет это занятие. Услышав испуганного забившегося в угол птенца, радостно бормочет, выбирается из-под тряпья и бережно поднимает птицу на руки. Чёрный комок с растерянными глазами шевелится, щиплет его пальцы. Грубые старческие ладони чувствуют частые удары маленького сердца, желание слабеньких крыльев расправиться и выпрямиться. Его это радует. Он вспоминает как и где подобрал его до мельчайших подробностей. Колесо памяти раскачивается.

Положив птенца на кровать, Старик пытается отыскать на столе среди груды хлама что-то съедобное и находит только большой сухарь. Бросает его в миску с водой. Раздавив все кусочки до мякиша он, словно ложкой поддевает сырую массу согнутым пальцем и кладёт себе в рот... Подносит к клюву грача и пристально смотрит, как птица с жадностью всё заглатывает. Тихо...

Иллюстрация Татьяны Полищук

А через несколько дней он сидит у осевшего крыльца, двигает челюстями, греет тело и щурится от яркого солнца. Изумлённо оглядывается по сторонам. Всё, что он видит, ему до боли знакомо. Слева — обвалившийся и успевший зарасти бурьяном амбар. Дверь его уцелела. Так и стоит на обломках с запертым ржавым замком. Там гудят мухи, трещат кузнечики. Сквозь редкую охру прошлогодней листвы уверено пробивается острая зелень. Ползет косолапый жук и пробирается к заросшему скелету изгороди. От неё только и осталось — две верхние жерди. Всё остальное заросло высоким широколистным сорняком. Кусты крыжовника и смородины превратились в одну зелёную кучу. Бывшие пруды — в болота. В них растёт камыш. Всё досталось природе, которая только и ждёт, чтобы разрушить дом старика, поставить последний штрих на своей картине. Жидкое молочное облако, заблудившись, робко пробирается к высоким деревьям, а те в свою очередь крепкими стволами укрывают от взгляда горизонт. Склонив голову, он прислушивается, как всё вокруг гудит, трепещет, переливается, исчезает и появляется, но только в ином обличии, с предчувствием чего-то более важного и необходимого и куда-то дальше-дальше...

Недели две спустя, он уже бродит вокруг избушки, ищет грибы и ягоды, а птица кругами косолапит за ним и клюёт всё, что попадается на глаза: гусеница, земля или ржавая ведерная половина. Когда ноги старика становятся ватными, он садится у крыльца и дремлет. Тогда птица исчезает в амбаровом бурьяне или же пробирается в старый картофельник. Проснувшись старик направляется к амбару. Осторожно, опершись на осиновую палку, он подходит к зарослям, постукивает ей об лопух. Птица тем временем перебегает на другую сторону и опять исчезает. Старик берёт маленькую лопатку, поворачивает за угол и начинает копать червей. Вот тут-то птица и появляется. Переваливаясь с боку на бок и бежит навстречу. Они превратили это в своеобразный ритуал, который соблюдают со строгими правилами: он переворачивает кусок земли, а птица вытаскивает красного ускользающего червяка и проглатывает. Старик хитро улыбается. В бесцветных глазах появляется блеск. За каждым днём наступает ночь.

Где-то в середине пряного лета Старик учит птицу летать. Поднимает её над землёй и отнимает руки. Она старается зацепиться, удержаться, расправляет крылья и беспомощно падает на землю. Позднее он подбрасывает её выше, но она, испуганно взмахнув крыльями, несколько раз пролетает вперёд и опускается на землю. А через несколько дней она долетает до камышового пруда. На следующий день взлетает на крыльцо и уверенно опускается обратно на плечо Старику. Пощипывает кончик его уха и вновь поднимается в воздух.

Однажды вечером он долго ждёт её, но она так и не появляется. В листьях стихает ветер. По земле ползёт сырой туман. Густые сумерки. Ничего не разглядеть в наступающей темноте. Перед тем как войти в дом он ещё раз оборачивается, прислушивается. Испуганными растерянными глазами сталкивается с темнотой. Всё тщетно. Ложится на кровать и долго пытается уловить знакомое карканье. Ему кажется, за окном что-то хлопнуло. Приподнимается, прислушивается — ничего. Беспричинное невыносимое волнение охватывает трясущееся тело. Ему холодно и хочется глубже укрыться, спрятаться, — но тогда он не услышит её возвращения. На мгновение его охватывает дрёма и чудится, что он раздваивается. Одна его половина, укрытая тёплым тряпьем — здесь, а другая за окном. Ночь темна и молчалива. Сон бережно и заботливо накрывает его. В углу раздается скрип и сон пропадает. Это шуршат крысы. Он представляет себя идущим уверенно и твёрдо, а навстречу ему приближается маленькая чёрная точка. Сон вновь охватывает его, но со стола падает склянка и невидимая крыса исчезает. Сон пропадает бесследно. Голова чиста, но сосредоточиться не удаётся... Лёгкие видения, которые невозможно уловить... Ему хочется умереть и не чувствовать такого блаженства.

Всё утро и весь день он уныло бродит вокруг дома, опираясь на палку. Стучит по лопухам, разглядывает картофельник, копает червей, складывает их в кучку. Дождавшись темноты и убедившись, что птица так и не вернулась, он закрывает дверь. Ему снится, что к дому подбирается огромная беззубая белая змея. У неё нет глаз, и она плотоядно заглатывает всё, что попадается на пути. От прикосновения её тупого носа дом с грохотом разваливается, и он, Старик, сам пропадает в чёрной дыре её пасти. Он хочет проснуться, пытается двигать ногами — они будто связаны, кричит. Просыпается от крика. Всё кончилось. Равнодушная тягучая ночь. Душно. Лицо покрыто каплями пота. Они стекают по глубоким рытвинам лица. Свет луны пробивается сквозь пыльное окно, обрисовывает силуэт Старика, сидящего на кровати. Дрожащими руками он утирает пот с лица, но уже невозможно понять пот это или же слёзы. И не он испытывает страх, а страх испытывает маленькое горбатое существо. Он проникает в его кровь, с треском разламывает его избушку, дрожит стёклами, шуршит крысами. И сыплются все его склянки, тряпки, лампадка, колесико памяти, амбар, крыжовник. Исчезает всё. Ни розовых ватных облаков у горизонта, ни далёкого берёзового неба, ни разгуливающей рядом большой чёрной птицы...

Он сидит на влажной земле перед домом и роет руками яму. Разламывает земляные куски, просеивает их сквозь пальцы, осыпает голову и опять роет. Если ему удаётся вытянуть червяка и съесть, он хитро посмеивается. Глядя в выкопанную яму, Старик раскачивается и гудит.

Затем переворачивает кусок земли. Видит червяка. Удар лопатки делит его. Птица бросается вниз. Старик опускает лопатку на голову грача...

Ветер толкает одинокое облако. Поднимает перламутровую стрекозу. Она садится на репейник. Складывает и раскладывает прозрачные крылья. Снимается с места и направляется мимо развалившейся избы, мимо грача с разрубленной головой, мимо мёртвого Старика и дальше, куда-то дальше...

Иллюстрация Татьяны Полищук

[На первую страницу (Home page)]               [В раздел "Литература"]
Дата обновления информации (Modify date): 08.06.01 22:03