Возвращение

Ноябрьский ветер, холодный и резкий, гнал его с улиц, которые он так любил. Заставлял прятаться в магазинах, кафе, фойе кинотеатров... и как-то убивать время, оставшееся до отправления поезда.

Предстоящая поездка тяготила его. Своей непредвиденностью, своей неопределенностью... Впервые в жизни Леонид ехал куда-то без видимой, осознанной цели...

В Москве он появился утром, задолго до отхода поезда — думал побродить по старым улочкам города, как-то успокоиться... Размышления последних дней изрядно измотали его. Замучила бессонница. Он стал раздражительным, неприятным в общении и даже противным самому себе...

Вот так: рассчитывал успокоиться, а ветер, хлесткий, злой, все перепутал, и время растянулось до бесконечности, раздражая его все больше и больше...

«Какого черта приехал так рано!» — выругался Леонид про себя.

И в самом деле, чего это он? Впрочем, и дома сидеть было невмоготу...

В то утро Леонид проснулся и почувствовал что-то неладное. А неопределенности он не любил. С утра ясность нужна, иначе толку в делах не будет. И день полетит кувырком.

Так и случилось. Он не смог разобраться в своих чувствах, в таком непонятном для себя состоянии... А что-то случилось! Или случится позже... А ожидание — хуже всего... Ожидание неизвестного. Он привык получать от жизни подзатыльники и потому ничего путного от своего предчувствия не ожидал.

В троллейбусе мучительно пытался заснуть и добрать хотя бы полчасика до своей нормы. Обычно Леониду это удавалось, если, конечно, он находил место, чтоб прикорнуть.

А тут и место нашлось, а заснуть никак не удавалось...

Что? Что должно произойти?

Пока он размышлял, вошла старушка, и его согнали с заветного места. «Теперь трясись, как верблюд, на своих двоих!». Почему верблюд? И почему на двоих? Когда совершенно точно известно, что у верблюда своих — четыре! Да и с какой стати верблюд, он не знал. Ляпнул про себя. И все тут.

А с места встань только. Начнут пинать, толкаться, жать со всех сторон. Теснотища. Тут не то, что заснуть, тут вздохнуть — и то сложно.

Приехал Леонид на работу злой. Заперся в кабинете. И сидит. Ничего не делает. Уставился в одну точку, как раз в ту самую, где прошлой весной муху, огромную, зеленую, противную, прихлопнул собственной рукой. След и сейчас виден. Смотрит и ничего на ум не идет. Одна только муха. Вот так целый час и проглядел. А потом... какую-то мелодию затянул. Какую и сам не знает. Только грустная очень. Грустнее не бывает...

«Это что же со мною случилось? Тридцать лет прожил — все нормально было. А это что такое? Что за напасть? Может, к врачам обратиться?».

Позвонил он начальству. Объяснил, что к чему. И уехал.

Одному врачу показался. Другому. А те, как назло, твердят:

— Полный порядок!

Приехал он домой, голубцы из холодильника на плиту выставил и с трудом дождался, пока разогреются, но сегодня даже они не радовали. Оттого и ел бестолково... Проглотил нехотя штучки три, так же нехотя выпил чашку чая.

Возвращаться на работу желания не было. И вообще — настроение паршивое! За окном собирались тучи, стало темнеть. «Сейчас дождь начнется... — подумал он меланхолично и решил. — Не поеду».

Послонялся Леонид по комнатам, благо, было их несколько... И такое занятие надоело. Улегся тогда на диван широкий, прижался к ковру. А только заснуть — ну никак!.. Мысль («что это с ним приключилось такое») не давала покоя. И мучила прожитыми годами, нелюбимой работой, давно опостылевшей должностью маленького начальника...

И вот тогда он вспомнил эту передачу. Показывали Армению. Все, как обычно: город, людей, горы и дорогу в горах... Все, как обычно. Он так и не понял, что же взбудоражило его? Мысленно прокрутил увиденные накануне кадры. Пожалуй, дорога... Хотя, что в ней особенного? Одна только пыль... из-под колес.

Обычно к поезду Леонид подъезжал за несколько минут до отправления, ожидание всегда томило его, но сейчас и шатание по Москве не приносило радости, да и ветер торопил...

Он и не заметил, как очутился на вокзале, на самом крупном вокзале в Европе. Собственно, их было два, только к старой коробке пристроили ультрасовременное здание.

На привокзальной площади уже лежал снег, серый от дыма и гари.

Леонид бродил по бесчисленным залам, выискивая всякую информацию, которая могла бы пригодиться на будущее...

Любил он путешествовать, бывать в других городах, бродить по улицам, сидеть в кафе и сквериках, прислушиваться к разговорам, наблюдать эту неизвестную жизнь незнакомых ему людей. Но вот пришлось и ему осесть, потому как женился. И ездил с той поры по самой необходимости, крайне редко. Оттого и ощущал порою странное для окружающих его нормальных людей, а на самом деле, естественное для него самого желание сесть в какой-нибудь проходящий поезд и укатить... в любом направлении.

Жизнь в небольшом городке представлялась ему уж слишком провинциальной и угнетала своей размеренностью и монотонностью. А где-то... Где-то рядом и совсем далеко было все по-другому.

Когда у Леонида случались свободные минуты и он проходил мимо вокзала, то усаживался на скамейку недалеко от путей. Вдыхал неуловимость далеких странствий и вглядывался в лица людей из проходящих поездов, останавливающихся здесь согласно расписанию... Может, знакомый какой объявится. Или человек интересный вдруг подойдет и заговорит «за жизнь»...

Уставши от бесцельности дня, Леонид присел в освободившееся кресло и уставился на широкую спину человека, только что сидевшего здесь и теперь идущего к перрону. Он всматривался, не понимая еще, почему вдруг спина неизвестного ему человека привлекла внимание?.. Вскоре в этом огромном муравейнике Леонид потерял ее из виду, и взгляд его переключился на гигантскую расползшуюся по всему пространству вокзала толпу.

И что он там пытался углядеть? Ведь видел это много раз...

А тонул — только однажды. Где-то вдали догорали костры. И море должно было быть теплым в эту душную летнюю ночь. С восточным коварством оно заманило его откатами волн... И Леонид наслаждался стихией, покуда были силы, и не почувствовал, как вода стала холодеть. Тогда он начал искать ногами дно, но не находил его... До берега было далековато, а силы на исходе, и море, холодное, властное, вцепилось в него... Он знал: минут через пять начнется судорога (холода его организм не переносил), и тут Леонид запаниковал, испугался, захотел жить и поплыл по прямой, отчаянно тарабаня руками по коварной воде... Но прямая почему-то превращалась в кривую и вела не к берегу, а как-то вдоль него. Он увидел очертания берега, ему неизвестные, и сообразил, наконец: ветер! Ветер и волны относят его, и оттого он никак не доберется до берега. Вот-вот прихватит судорога от перенапряжения, от отчаяния...

А берег пустынный и крикнуть-то некому, да и стыдно...

Погода испортилась окончательно. К холодному ветру добавился дождь — редкий гость московских улиц в это время года. Пассажиры и встречающие, до того расхаживающие по привокзальной площади, ринулись внутрь вокзала, растекаясь по залам ожидания. Стало душно...

И в это время по радио объявили его поезд. Сперва Леонид прослушал, что его, потом, когда люди вскочили со своих мест и ринулись на перрон, он что-то заподозрил, но не побежал за ними, а только прислушался к голосу из репродуктора, анонимному, монотонно вещавшему:

— Поезд... Москва — Ереван отправляется с девятого пути...

Уже убежали все, кому нужно было в солнечную Армению, на Черноморское побережье Кавказа, в старый и вечный Тбилиси, и только один Леонид сидел недвижный, испытывал, наверное, судьбу...

Усталость, духота и, может, еще что-то навалилось на него вдруг разом, удерживая на месте... Разум рвался на перрон: было совершенно ясно — надо идти, ведь поезд простоит минут пятнадцать, не больше. Но усталость, духота и еще что-то придавили его к месту...

Шли минуты, суетились люди, надрывался радиоинформатор, возвещая миру о том, что поезд отправлен... а он все еще не мог подняться...

Сквозь стекло витража Леонид увидел знакомую спину. Спину грузного человека. А в отражении стекла — собственное лицо. Как из этого хаоса, именно в этом месте возникло его лицо. И почему благодаря этому толстяку? Он не мог понять этого, не мог проследить всей этой цепочки взаимосвязей, но отраженное лицо его поразило — оно было похожим, очень даже, но сомнениями, а может, дефектами стекла, слегка деформировано...

Исчезла спина, исчезло изображение, а вместе с ним и сомнения...

Тогда он выплыл. Выплыл, на последнем дыхании...

Леонид и на этот раз успел. Добежал-таки. До предпоследнего вагона. И чтобы больше не рисковать, прыгнул на подножку.

Проводница начала было выяснять отношения, но он показал билет и молча прошел внутрь...

Вокзал остался позади. А когда он добрался до своего вагона, за окном проплывали уже пригороды Москвы: дома, как спичечные коробки, склады, заводы, базы, серые, одноликие в любом направлении от столицы...

В соседи Леониду достались старик со старушкой и немолодая уже женщина. Лица хмурые, усталые от суматошного дня в Москве. Посидели молча. Темы для разговора не находилось, да и желания особенного не было, поэтому он вскоре забрался на свою верхнюю полку и решил было вздремнуть, отдохнуть от сомнений и волнений последнего времени.

Заснуть, однако, не удавалось — внизу женщина принялась рассказывать старушке (старик уже спал) свою очередную историю...

— ... ушла, ушла из дому, неблагодарная. Уж все слезы я через нее выплакала...

— Ой ли? Ой ли? — испугалась старушка и сделала глаза навыкат, совсем как в старинных фильмах во времена расцвета немого кино.

— И чего ей только надо было? Что мы, хуже других, что ли? И дом — полная чаша! И ведь все для нее, паршивки! Единственная все-таки!

Тут женщина даже всплакнула: от горя ли, от досады, а может, ради приличия... История заинтересовала Леонида, и он тихо повернулся на бок, чтобы и слышно было лучше, и вид — вроде спит...

— И чего это она от вас ушла? — любопытству старушки не было границ.

Тут они перешли на шепот, и до Леонида доносились лишь обрывки фраз, по которым он мог представить «криминал» происшедшего...

— ... она ведь совсем девчонка...

— ... и как ему, хрычу старому?..

— ... за джинсы какие-то необыкновенные...

— ... вот теперь и живет с ним...

— ... на днях аборт сделала...

— ... жениться не собирается...

— ... а ей, паршивке, только восемнадцать исполнилось...

— ... уж год, как живут...

— ... не пущу!

— Ой ли? Ой ли! — чуть не расплакалась сердобольная старушка. — Ну, как же так? Вы ведь мать ей все-таки...

После этой истории спать ему расхотелось. Достал книгу (томик Агаси Айвазяна, прихваченный из дома), включил свет над головой и принялся читать.

«Над семьей Мисака сгустились тучи.

Как-то подрались свиньи тикин Ребеки со свиньями соседа — Петроса. И поскольку свиньи не могли говорить друг другу обидных слов, Ребека не выдержала, крикнула что-то Петросу. В сердцах сказал что-то вместо своих свиней и Петрос. И тогда она крикнула еще что-то. Потом что-то сказал и Петрос. Потом вышел из дому Татос...

Мисак не вышел из комнаты.

— Нет среди вас мужчины, чтобы мог я по-мужски поговорить! — сказал Петрос, решив, что бьет прямо в цель и вконец уничтожает Татоса.

Это слишком! Это было как подкоп под семью Мисака, под ее устои. И мысли Мисака заработали в одном направлении. Но это были не мысли, это заговорила кровь древнего рода.»

Тут что-то отвлекло его от чтения... Леонид не успел сообразить, что именно — мысль или чувство, слишком кратковременным было это воздействие...

«Утром, когда Петрос умылся и вышел из дому, Мисак со своей стреляющей трубой пошел за ним. Он шел и смотрел в спину Петросу и в какой-то момент устыдился того, что смотрит ему в спину. На лоснившемся от жира воротнике Петроса он увидел перхоть и несколько седых волосков. Это была очень знакомая спина, чем-то очень близкая семье Мисака.

И Мисаку захотелось, чтобы Петрос обернулся, дал ему возможность сказать, глядя прямо в лицо: «Тебе нужен был мужчина для разговора...»

Глухим, каким-то вопрошающим голосом Мисак спросил:

— Петрос?

Петрос обернулся.

— Аджан?..* — сказал он.

Аджан — ласковое обращение: душа моя (арм.).

Мисак не понял, что произошло. Это было неожиданно, удивительно! И откуда вдруг взялось это армянское «аджан», которое и впоследствии звучало в его ушах как символ армянской теплоты, семьи, уюта...

Мисак не успел и слова сказать. Мысли его диктовали одно, чувства — другое. Однако работа, проделанная им ночью, дала свои результаты. Он дернул пальцем. Поднялся дымок,полыхнуло пламя, и Петрос зашатался и так медленно опустился на землю, словно садился в нарды играть.

Мисака не удивило то, что он убил человека, не удивило, что выстрелило ружье, только «аджан» удивило его.

И, стоя посреди площади над трупом Петроса, он думал об этом «аджан», об этом чудодейственном слове, которое есть только у армян и которое бог знает где и когда родилось. 

Что-то опять отвлекло его. Он прислушался. Где-то рядом прозвучал знакомый ему мотив... Тот самый, что напевал он сам все эти дни.

— Завтра телеграммы дам. И начальству, и домой...

А из Еревана он позвонит и все объяснит. Все? Ну, придумает, что сказать.

Уже стемнело. Внизу женщины все о тряпках, о каких-то страшных болезнях, о разных небылицах толковали — бессоница их, видно, замучила, или вот встретились два человека, которым дома и поговорить не с кем, а тут тебе и тишина, и хочешь не хочешь, а сидишь друг против друга на расстоянии локтя, поезд укачивает, и как-то легко на душе и высвобождается незаметно, слово за словом, все наболевшее...

Он опять попытался заснуть и опять неудачно... Тоска заела... А эти фонари чертовы, что вдоль дороги расставлены, все норовили через равные промежутки времени ослепить его, будоражили...

Вот жена-то взвоет, когда узнает! Как это так? Ни с того ни с сего, взял да уехал и слова прощального не сказал даже! Леонид представил себе, как будет грозна жена в истерике, проклиная тот день, когда вышла замуж за этого полоумного... А ее многочисленная родня выстроится, как для группового портрета, и каждая голова внезапно родившегося Чудища будет по очереди, не перебивая друг друга, пророчествовать:

— Говорили тебе, уедет, не задержится!

— Говорили тебе: подумай!

— А сколько он зарабатывает?..

И жена будет биться головой о подушку и кричать:

— Так мне и надо, дуре! Так и надо!

А родня снова по кругу:

— Говорили, не спеши, непутевая...

— Подружки твои как устроились! Небось не по любви выходили!..

Чуть погодя «Чудище» сердобольное прижмет к себе их маленьких детишек и, поглаживая нежные головушки своими ручищами-лапами, начнет песнь изначальную, полную слез бутафорных:

— Ох, вы, бедные сиротушки-то наши...

— И что же с вами будет-то...

— Сбежал от вас отец непутевый...

— Бросил таких малюсеньких...

Ох, и взвоет начальство, когда узнает о его выходке! Ох, и взъерепенится! Ох, и позеленеет!

— Как он посмел?!

— Какие такие обстоятельства?!

— И не умер никто и не при смерти!

— У-во-о-о-о-о-о-лю! — закричит оно, ногами затопает и желчью изойдет.

«И в самом деле уволить могут,» — подумал Леонид растерянно. Оправдательного документа ведь нет и не предвидится... Зато будет кому возрадоваться. Есть один подхалимчик, хоть и мелкий, но упорный... а «свято место» пусто не бывает. «Сперва мое место займет, а лет так через пять, смотришь, и до главного доберется».

Тут поезд остановился, как раз напротив фонаря, и мощный сноп света ослепил Леонида, Он отвернулся от окна, но свет преследовал его, нестерпимо резало глаза...

От боли Леонид закрыл их, и память в этой искусственно созданной темноте начала рисовать отдельными штрихами...

Вот телега, еще одна. Арба, и тут арба, и тут... Их много, множество, собранных на какой-то площади... а вот и очертания города... очень знакомые по описаниям... Эрзрум! Вдруг на всех этих арбах появляются люди... армяне. Какие-то всадники, вооруженные, кружат вокруг и стегают плетками случайно подвернувшихся им на пути...

Его оглушил плач тысяч женщин и детей*...

* — имеется в виду массовое уничтожение армян, осуществлное младотурецким правительством в 1915 год повсеместно.

Потом в этом видении появились омерзительные старухи, хохочущие ему прямо в лицо, и Леонид явственно различал их гнилые зубы, растрескавшуюся кожу, их ядовитые глаза.

Потом выполз из-за стены его школьный завуч, с палкой, и погнался за ним, выкрикивая что-то ругательное...

Потом жена, взобравшись на книжный шкаф, сбрасывала с него какие-то папки и кричала на весь дом:

— Только и знаешь, что пыль разводить!

А вся ее многочисленная родня выстроилась в ряд, согласно старшинству, и метлами, метлами пыль эту из дома...

А где-то, на берегу реки... Арбы с людьми сваливались в воду, а тех, кто выбирался, пристреливали тут же, на берегу, рассекали им головы ятаганами... отрубали руки, ноги...

И почему-то — ни единого звука...

Только в нем самом — мелодия, та самая, стала проступать, проигрываться, нарастая во времени...

Река на глазах краснела... В красной от крови тысяч людей воде плыли и обломки арб, и жалкие пожитки «переселенцев»*, и тонущие лошади, и человеческие трупы.

* — Под видом переселения турецкие власти выводили армянское население за пределы городов и селений и безжалостно уничтожали.

... и незаметно для себя он уснул. Ему снился город. Большой, многоликий... у моря. И душная ночь. Костры на пустынному берегу. Леонид потому их и видит, что сам в море, в воде... и тонет, барахтается, гребет из последних сил...

Просыпается он от страха... Из соседей — никого, а в вагоне шум какой-то, паника. И только он с полки соскочил, как раздался страшной силы удар. Вагон перевернулся и упал под откос. При этом Леонид больно ушибся, но выбраться через разбитое окно ему удалось.

В ночи догорал поезд... Крики тех, кому удалось спастись, плач детей оглушили его. Он было рванулся к вагону, но резкая боль свалила в снег. И вот так, лежа, смотрел Леонид на погибающий в огне поезд, на пылающие бегущие маленькие фигурки людей. Тысячекратно повторенный крик детей пронзал его всего, но он не мог сдвинуться с места, чтобы хоть как-нибудь помочь тем, кто остался в огне. И от осознания собственного бессилия Леонид заплакал... 

Море не хотело отпускать его... Оно заманило его своей лаской, своей первозданностью, и теперь он барахтался, выбиваясь из сил, и ничего не мог поделать. Он не мог отыскать земли под ногами, а берег, вот он, рукой подать, а до берега — целая вечность, целая жизнь...

Когда Леонид проснулся уже на самом деле, то очень удивился: он лежал на полу. Это было невероятно! «Неужели упал?!» Леонид попытался было встать, но резкая боль тут же привела его в чувство, к реальности происходящего... С трудом приподнялся, дернул дверь влево и выбрался в коридор. Там он уселся на откидной стул и стал растирать ногу, как будто мог утихомирить боль...

Случившееся с ним неприятно озадачило... Вагон мчался в ночной темноте, и лишь свет от фонарей через равные промежутки времени в коридор и освещал его ногу. Ему показалось даже, что на брючине начала проступать кровь, но все-таки был несказанно рад, что все, только что происшедшее с ним, оказалось сном... Впрочем: «А может, и эта сиюминутность мне снится?» Уверенности в том, что это происходит в действительности, у него уже не было...

В детстве была у него любимая байка, про пещеру, в которую он спускался не раз, и не один, а с другом...

И чего там только с ними не приключалось!.. Оно и понятно: какая байка без преувеличений? Но со временем эта детская фантазия стала обрастать реальными подробностями... И самое странное, — по прошествии нескольких лет Леонид уже сам веровал в то, что пещера эта и впрямь существовала, и они туда спускались, уж во всяком случае несколько раз, и если о «приключениях» он утвердительно сказать ничего не может, зато «хорошо» помнил ручеек, протекающий по дну этой злосчастной пещеры...

И вот так, бессвязно повторяя слова «не было...», «не было...» и сидя на откидном стуле, Леонид заснул. Остаток ночи прошел благополучно... и лишь на рассвете его разбудил проводник, высокий крепкий мужчина с большими закрученными усами, мохнатыми бровями и седой головой.

Проводник был тактичен в меру или прикидывался таковым, чтобы на всякий случай угодить каждому. Он ничего не спросил: раз сидит человек — значит надо. С кем не бывает...

Забыв про свой вчерашний недуг, Леонид встал, и странно: нога не болела, совсем... а за окном земля лежала без снега. Но погода еще не определилась, и вместо желанного солнца — по всему небу надоевшие тучи. И день от них серый, а настроение подавленное...

Кошмары ночи вдруг снова предстали перед ним... и он поспешил в купе, подальше от своего одиночества.

Там пили чай с вареньем, закусывали домашними пирожками. Появление Леонида заметно оживило старушку:

— Какой вы скрытный! Вот и не ночевали почему-то. Может, у вас тут Симпатия какая?..

— Может, и Симпатия, — бззлобно улыбаясь, ответил Леонид — А за что вы так страдаете?

— Да все об вас, молодых, беспокоюсь. Порадоваться напоследок хочется. За себя поздновато, вроде...

— И на том спасибо. Только лукавите! Небось, есть что вспомнить? Про молодые годы?

— Ой ли! Ой ли! — знакомо забеспокоилась старушка, смущенная таким оборотом в их диалоге... потом разговор как-то коснулся его национальности, и соседушки принялись гадать:

— Еврей!

— Украинец!

— Грек!..

Леонид усмехнулся их напрасным стараниям, уже привыкший к тому, что его принимают за кого угодно, но только не за армянина...

Как-то в Уфе, куда судьба его забросила однажды, спустился он в ресторан при гостинице «Россия», подсел к столу, за которым уже устроилось трое заезжих армян, очень похожих на торговцев. Не торопясь, поглядывая на него, они заговорили по-армянски. Леонид сообразил, конечно, что речь о нем, но поскольку родного языка в силу жизненных обстоятельств не знал, то и делал вид равнодушного человека... Впрочем, он давно привык, что его принимают совсем за другого.

Вот и тогда, те трое... перемалывали ему косточки и не понимали всей скользкости создавшейся ситуации...

Тут подошла официантка, бойкая, розовощекая девица, и стала очень культурно к нему приставать:

— Вы, между прочим, червонец мне задолжали...

— Это когда же? — спросил Леонид в полной растерянности, ведь только с вокзала приехал...

— Вчера, между прочим...

— Да я только сегодня здесь появился. Вы меня с кем-то путаете!

— Не может быть! Фамилия ваша Бахурдарян?

— Что вы, девушка! Она, конечно, тоже на «ян» оканчивается, но звучит совсем по-другому...

Девица, щелкая каблуками, исчезла, а вот его соседи переглянулись. Языки прикусили. Видно, сболтнули лишнее, теперь и сами не рады. Чуть погодя спросили по-армянски...

— Не понимаю, — ответил Леонид.

А что мог сказать?

Смотрит — не верят. Но он действительно не понимает, как это ни драматично. А они — не верят, думают — придуривается...

Ситуация для общения, согласитесь, не из лучших... Расплатившись, они ушли в полной уверенности, что он — лгун. 

Соседям по купе так и не удалось ничего выяснить. «Инкогнито» свое он не открыл им, а взобрался на верхнюю полку, достал блокнот и принялся записывать впечатления, воспоминания, размышления. Так он делал обычно, когда не мог разобраться в ситуации сразу, слишком близка была дистанция, и взгляд, и разум на таком временном расстоянии выхватывали только фрагменты целого, пока непонятного. Нужно было время, нужна была работа ума, чтобы осознать происходящее сегодня, сейчас, связать это с прошлым и будущим.

Первая запись в блокноте

«В нашей семье один только я родился в Ереване. А увидел его впервые лет в двенадцать. Запомнил местную «Венецию» да выучил десятка два слов по-армянски. Вот и весь мой багаж на сегодняшний день. Так уж жизнь сложилась, непутевая...».

Тут чей-то хриплый голос в коридоре отвлек его от воспоминаний...

— Ма-цу-ун! Ма-цу-ун! Со-сис-ки! Горячие со-сис-ки!

Он не успел за человеком в белом халате. Тот уже ушел со своей корзинкой, наполненной едой, и только хвост сосисек маячил перед глазами, хотя и был далеко от него... И Леонид побежал за сосисками, за голосистым мацунщиком.Уж очень хотелось есть и с этим приходилось считаться: от голода ему становилось дурно...

Он едва успевал открывать и закрывать тамбурные двери, переходные мостки уходили из-под ног, а иные, горбатые, даже норовили сбить его, сбросить под колеса, и хотя разум определял абсурдность такого исхода (слишком узки были щели), но что-то там, внутри, сжималось, и появлялась легкая дрожь во всем теле... Он опасливо перешагивал через щербатые мостки, через щели между ними, сквозь которые мельтешили земля и шпалы...

Когда же Леонид добрался до вагона-ресторана, то несколько растерялся: что именно ему тут нужно? «Мацунщика» в белом халате обнаружить не удалось. Исчез, испарился, как маг, а может, и загипнотизировал его, Леонида, хотя что он ему сделал такого? Или что мог?

В зале, за обеденными столиками, сидели два работника ресторана и пересчитывали деньги.

Пересчитывали, не обращая внимания на посетителей, молча, по четкой системе: складывая красные «бумажки» к красненьким, синие — к синим... в аккуратные пачечки и чтобы все — в одну сторону... и делали это с каким-то особым вожделением, словно считали свои собственные, а не государственные... Впрочем, никто ведь не знает, чьи они на самом-то деле... Может, и вправду, собственные?..

И вместо того, чтобы сразу потребовать чего-нибудь съедобного, Леонид, загипнотизированный этим священнодейством, стоял и смотрел, не отрываясь, на мелькающие потные руки торгашей, на шуршащие замусоленные бумажки — такие красные, синие, желтые... И вроде бумажки самые что ни на есть обыкновенные... Раньше назывались по-чудному и строго официально: «Кредитный билет», а сейчас просто — «рубль», «рублишко», «бумажный»...

— Черт возьми! — рявкнул кто-то рядом, но работники ресторана даже ухом не повели...

— Шабаш! — сказали солдатики за Леонидовой спиной, развернулись и — восвояси.

Один лишь он не уходил. Стоял. Смотрел. Ждал.

Тут кто-то, проходя (бывает же такое), толкнул Леонида в бок, нечаянно, легонько, и вот стоило ему только чуть голову повернуть, как в буфете он увидел маленькие стеклянные бутылки, с яркими этикетками и содержимым апельсинового цвета под названием «Фанта».

Вот те раз! Сколько раз, там, в провинции, слышал он о загадочной, мифической «Фанте». Сколько раз, бывая проездом в Москве, пытался обнаружить следы этого диковинного напитка — в ларьках, магазинах, буфетах... И всегда безуспешно, а вот тут, в каком-то самом рядовом вагон-ресторанном, буфете вдруг натыкается на целую пирамиду из ящиков с «Фантой». Бутылочки в 0,33 литра, желтенькие, горлышко к донышку, снизу доверху.

Откуда ни возьмись и мужик объявился, тот самый: маг-волшебник, мацунщик-искуситель. Очень симпатичный, между прочим...

Обрадованный такой редкой в своей жизни удаче, он заказал сразу пять бутылок. «Мацунщик» молча, серьезно выставил заветные пять штучек «Фанты» и уставился в ожидании платы... Леонид не знал, сколько все это стоит, и поэтому на всякий случай протянул пятирублевую бумажку. «Мацунщик» все также молча сложил ее и спрятал в нагрудный кармашек халата. Улыбнулся Леониду своей обаятельной, до ушей, почти французской барменской улыбкой и занялся своими делами, надо полагать, неотложными... Словно, и нет покупателя, ожидающего сдачи... А раз нет покупателя, о какой сдаче может идти речь. И тогда Леониду стало даже стыдно: «А вдруг и впрямь столько стоит. Хорошо, что пятерка в руках оказалась, а то опозорился бы».

С приобретенным сокровищем двинулся он в обратный путь, и поскольку обе руки его были заняты бутылками, возвращение оказалось втройне сложнее. 

ВОТ ЧТО СЛУЧАЕТСЯ, ЕСЛИ БЕЗ УМА, БЕЗ УМА СДЕЛАНО...  

«И черт меня дернул за этим мацунщиком бежать! Сидел бы себе в купе, чаек пил: и рублики при себе, и не мучился бы так...»

А пока до вагона своего добирался, все чертыхался... И по поводу напитка, и продавца, и вагона-ресторана, и вообще всего поезда... не так-то легко дверь открыть и закрыть в таком положении, а дверей на вагон — целых шесть штук, а вагонов — и не счесть вовсе...

Только в купе Леонид разобрался с «Фантой», и как его провели, и почему он слова-то вымолвить не сумел... Бутылка «Фанты» стоила 40 копеек.

— Вот тебе и «мацунщик» — обаятельный человек, вот вам и государственные замусоленные бумажки...

Он прикинул число ящиков, стоящих в пирамиде, число бутылок на ящик и перемножил на чистую прибыль. Получилась сумма, превышающая его двухмесячную зарплату. «Живут же люди!»

Настроение его почему-то испортилось, и даже «Фанта» (из-за которой сыр-бор) уже не радовала, хотя чисто механически он отметил достоинтсва этого заморского напитка... Впрочем, много позже Леонид уяснит себе, что достоинства эти были липовые, а привкус апельсина, исходящий от воды, — только иллюзия, очень напоминающая улыбку мацунщика.

Эту ночь Леонид провел беспокойно. В купе было душно. Как обычно, он ворочался и, кажется, даже храпел. Но утром ему никто не высказывал своего неудовольствия... Правда, поглядывали как-то подозрительно. «Неужели храпел? — подумал Леонид, пристыженный этими взглядами. — А может, что-то другое?» Он стал вспоминать подробности вечерних и ночных событий.

Днем к ним в купе «подселили» двух безбилетников: парня и девушку. И всего-то им часов шесть надо было проехать, но за это время им удалось вывести стариков из себя, да так, что те до ночи успокоиться не могли. Дед принимал валидол и чертыхался по поводу молодежи, а старушка со своим «Ой ли! Ой ли!» крутилась вокруг него, то подушку прилаживая поудобней, то воды поднося, то просто успокаивая...

А началось все с эстрады. Певицу не поделили. Известную и в стране, и за ее пределами...

Студент, по своей молодости, а может, и от зависти (кто его знает), усомнился в ее способностях, не вообще — в способностях, а в выдающихся... Но тут старик, знаток советской эстрады еще со времен самого Утесова, выступил, подверг молодежь резкой критике. Вот ведь дед: всю дорогу сидел, молчал и все спокойно было, и надо же, не выдержал, встрял, видно, только и ждал, чтобы повод ему подвернулся, а то эти женщины... на него намордник надели и треплются без передыху, а он что же — не человек?

В купе стало душно.

— Да она же бездарь! — кричал в запале голубоглазый студент, вконец выведенный из себя словами старика минут через пятнадцать после начала инцидента...

— Много ты понимаешь, сопляк! — кипятился старик, до того поражавший Леонида своим спокойствием и благообразием. А тут вдруг оскалился, напрягся, рукою своею жилистою за столик ухватился и кричит...

Вскоре в купе такой шум поднялся, что народ отовсюду повыскакивал от сильного врожденного любопытства, а проводник из-за большого скопления людей едва добрался до спорящих сторон.

— Гнать их в три шеи! — надрывался старик, чтобы все слышали. — Безбилетники несчастные! Рвань длинноволосая! Ишь развелись, паразиты!

Возмутители спокойствия перекочевали в купе проводника до ближайшей остановки, а победно трубящий старик еще с полчаса рассказывал иным любопытствующим подробности решающей схватки...

Леониду вся эта история порядком надоела и своею бесцельностью, и шумом произведенным... и еще поразил старик: ну чего ему эта эстрадная дива далась? Небось, самому-то восьмой десяток пошел! За что он так переживает? За что кипятится? Ведь певице от схватки этой ни жарко ни холодно. Какая есть, такой и будет...

Старик стал ему неприятен, и Леонид, чтобы не глядеть на него, перевернулся на бок и попытался заснуть, хотя понимал, что это ему вряд ли удастся — нервы расшатаны, на пределе уже... так и случилось: сон не шел. Не шел проклятый! А мысли, нарастая хаотично, сталкивались в разгоряченном и утомленном мозгу.

Опять возникли образы хохочущих старух, потом — уродов, важно шествующих по улицам и не замечающих его, нормального здорового человека. Потом вдруг спинка кровати вырастала до чудовищных размеров, а он, беспомощный, маленький, срывался с нее и летел в бездну... Черт-те что творилось в его воображении.

После пятиминутного такого кошмара Леонид вдруг провалился в какое-то странное состояние — очень близкое ко сну...

Он опять оказался на берегу моря. Почему память возвращалась к этой ситуации, он бы тогда объяснить не смог. Впрочем, и не только объяснить. Леонид был бессилен что-либо изменить. Та ночь преследовала его... Только теперь почему-то холод сковывал движения, звезды привораживали своим загадочным блеском, а рядом — море, темное, таинственное...

Он бродил по берегу, запуская босые ноги то в мокрый песок, то в теплую воду, а рядом — горели костры. Одинокие. Как, впрочем, и души наши в этом безбрежном мире...

Море заманило его откатами волн, своей изменчивостью, своими красками, своим извечным движением, своей близостью... И только он погрузился в эту божественную прохладу, ощутил простоту и спокойствие, как тут же его разбудили...

Внизу стоял проводник, рядом какая-то женщина, а на руках у нее ребенок. Они что-то говорили, проводник даже руками размахивал, но Леонид плохо воспринимал происходящее, видно, ощущал еще прохладу моря и шум прибоя... Когда же дошло — просили поменяться: купе на плацкарт — необыкновенная просьба, конечно, но ведь женщина просит, с ребенком! — не говоря ни слова, спустился, собрал свои вещи, глянул на ее билет и пошел. Женщина что-то говорила ему вслед, слова благодарности, наверно, но почему-то вспомнился Ленинград, плацкартный вагон и какая-то очень симпатичная девушка.

Она подошла к нему сзади, неожиданно и без всяких вежливых вступлений взяла его в оборот:

— Вы на нижней?

— На нижней, — ответил Леонид, потрясенный ее красотою...

Чем-то напоминала она Милен Демонжо в лучшие ее кинематографические годы (блондинка в изящных своих очертаниях)...

— Не могли бы вы перейти на верхнюю, через купе, видите, старушка сидит... Сами понимаете, как тяжело ей карабкаться наверх.

Леонид посмотрел и, действительно, увидел старушку, как раз через купе. Когда за старого человека просит такая красивая девушка, кто может ответить отказом! Поэтому он так же молча взял свои вещи и перешел на новое место.

Старушка усиленно прощалась с молодым человеком и даже не спросила Леонида, откуда он взялся и что ему, собственно, тут нужно. Тогда он обернулся и нашел взглядом ту девушку, просившую за старушку... «Милен Демонжо» сидела на его уже «бывшей» полке и чего-то выжидала, на него старалась не смотреть. Он и заподозрил неладное: «Чего это она отворачивается? И сидит — через купе? Может, из провожающих?..»

Старушка продолжала обниматься и целоваться со своим ненаглядным сыночком, смущенным проявлениями материнской нежности, и, судя по всему, не собиралась вовсе покидать уже пригретое место... Когда же поезд тронулся, Леонид углядел красавицу у своей полки. Ловко и быстро она стелила постель. На его нижней полке!

— Ну и дела! Обманула!

Но почему? Разве не могла попросить для себя лично? Или боялась отказа? Или уже проделывала это не раз и всегда с успехом?..

Леонид не мог понять, почему она поступила с ним так подло... Настроение, и без того нерадостное, совсем раскисло от хамства, неожиданного от девушки красивой и очень похожей на кинозвезду.

Он временно пересел на другое место. Чтобы понаблюдать за ее действиями и приглядеться к человеку, который так легко дурачит порядочных людей, случайно встретившихся ей на пути...

На ней было красное платье с неопределенным рисунком. Линии не блистали оригинальностью, а оборки на груди старили ее и делали полнее...

— Вот тебе и Милен Демонжо! — вырвалось у него вслух.

Несостоявшаяся кинозвезда тут же обернулась и, увидев его заинтересованность, глубоко и возмущенно вздохнула:

— Вот привязался на мою голову!

Опасаясь выяснения отношений, она быcтренько достелила постель и забилась в угол.

В плацкартном вагоне народу было побольше, зато и попрохладнее. Он с трудом отыскал место, сбросил сверху матрас, уложил не спеша вещи. Спать не хотелось — сон перебили. Послонялся Леонид по вагону, посмотрел на народ, с которым остаток пути ему добираться, а только больше заняться было нечем...

Вспомнил он тут про еду, про свой неприкосновенный запас, таранку, подаренную случайным забулдыгой в одном из московских кафе. Он отказывался, даже отпихивался от странного субъекта, навязывающего ему свою таранку, но тот наседал упорно, будто знал: пригодится. Он так и говорил Леониду:

— Ты бери, пригодится, друг! Вспомнишь тогда добрым словом...

И чтобы отвязаться от предстоящих разговоров — взял. Забросил в сумку и — бежать...

Теперь вот надо было поесть, и он взобрался на свою верхнюю боковую, достал рыбешку и только собрался полакомиться... как вдруг кто-то стрельнул глазами.

Напротив, из-под одеяла, два глаза так и «буравили» его, словно разорвать хотели на части, за что только? Когда же разломил таранку, неопознанный наблюдающий объект заволновался, заворочался, закряхтел, и Леонид понял, что там человек, которому голодно и есть хочется, а нечего.

Перебросил тогда ему половину таранки, а после, распознав в объекте особу женского пола, перебрался и сам. На полке вдвоем было тесновато, близость же тел возбуждала...

Она между тем уплетала таранку, а он лежал рядом, не зная, как подступиться... только тело его напряглось все от ожидания... и готово было взорваться в каждую минуту.

Однако...

Однако, по окончании скромной трапезы, девушка предложила выйти в тамбур покурить, и Леонид, хотя сам не курил, согласился охотно, ожидая какого-то продолжения их отношений...

И только там, при мерцающем слабом свете, он рассмотрел ее. Угловатая фигура, слишком широкие скулы, печальные глаза... не очень привлекательная картина. Пыл его несколько поостыл, но что-то смутное в подсознании осталось... и Леонид еще не мог полностью ручаться за себя, контролировать свои действия в этом маленьком и холодном тамбуре, на пятачке изолированного от всего пространства...

Однако... Однако эта девушка, которая так неожиданно взбудоражила его, как-то просто и естественно стала рассказывать свою историю. И оказалось, что через месяц она выходит замуж... Лицо ее при этом было лишено каких-либо эмоций. Усталость определяла все... Угадывалась какая-то драма, надломившая ее. И было лет ей немало...

Любила она парня еще со школы. Любила долго и безнадежно, а он все шуточками отделывался на предмет их отношений — всерьез не принимал. Они и расстались. Прошло несколько лет, и как-то раз, уже перед его свадьбой, встретились они на пикнике в тесной компании. Ничего незначащие разговоры, вино, мясо на вертеле, песни, прыжки в воду с высокого берега. Прыгали все, кроме Игоря, ее Игоря, бывшего...

Она и стала подзуживать:

— Слабо прыгнуть?!

Он сконфузился — невеста рядом! И прыгнул.

А после...

А после вскрик приглушенный... еле вытащили парня. Позвоночник сломал ради престижа.

Уложили его в больницу. Операцию сделали. Другую. Третью... Все без толку. Лежит, не двигается.

Прошел вот так год — невеста от него отказалась. Еще год, и матери стало трудно... Одна она и осталась. Одна к нему и ходила постоянно, а что делать? Кто виноват?

Не подстрекни она тогда из своей личной маленькой злобы — был бы жив, здоров, счастлив с красивой женой!

А теперь лежит: ни труп — ни человек, а только мясо да кости... И вот на третий год такой жизни в горизонтальном положении выкинул он две необыкновенные вещи.

Во-первых, начал писать стихи...

А во-вторых, сделал ей предложение.

Вот и дождалась на свою голову...

Во что он верил — неизвестно. Но только верил! И стихи от того стал писать хорошие, что почувствовал грань между жизнью и смертью, да и философские размышления накатились — времени бездна и надо ведь как-то переломить Судьбу, перебороть неподвижность и одиночество...

Два месяца думала, что ответить... и как ни крути перед совестью, а только вина-то ее, да и пропадет он без помощи, уж коли невеста и даже мать отреклись.

Подумала да и дала согласие. Сейчас едет домой, к родителям, обговорить детали. А через месяц — свадьба...

Мчится поезд в ночи, холод отовсюду, изо всех дыр, щелей лезет и трубит. Стоит перед ним девушка, которой вряд ли кто позавидует, большие и печальные глаза потухли. Она замкнулась, сосредоточившись на своей судьбе. И он ничем не может ей помочь в эту минуту. Не может... не может...

Утром лишь ее развороченная постель напомнила Леониду о ночном разговоре, о горькой судьбе, о глазах, почти неживых, — не у многих он видел такие.

Одно только слово, слетевшее с губ... и две молодые жизни перекорежены.

От мрачных дум, навеянных вчерашней встречей, отвлекло его море. Правда, и оно было неприветливым в это утро: какое-то серое, блеклое, но то от туч, от исчезающего уже тумана.

Море было так близко, что захотелось выскочить из вагона, сбегать и окунуться даже в такой холодине. Но поезд уже стоял минут десять или больше того — эх, поздно проснулся! — и мог тронуться в путь в любую секунду. И потому Леонид стоял в тамбуре, у раскрытой двери, выглядывал наружу, вдыхая свежий бодрящий приморский воздух, и не знал, как поступить. Душа рвалась к морю, а разум твердил: «Нельзя! Неприлично! К тому же отстанешь, и все — кувырком!»

Неожиданно из-под самых колес в одних трусах только появились два толстяка и трусцой побежали к морю.

Как он им позавидовал!

Чтобы подразнить всех сидящих в вагонах, в этой адовой духоте, толстячки небрежно помахивали своими красными махровыми полотенчиками, как бы приглашая последовать их примеру, освежиться, получить свою дозу морского блаженства.

Но тут железнодорожники сжалились над страждущими пассажирами, и поезд тронулся с места, медленно набирая скорость. Остались позади и толстяки, и одиноко стоящие сосны, и маленький полустанок, и старая дама с зонтиком, выглядевшая совершенно нелепо на фоне раздетых толстячков, и хромая собака, гавкнувшая вслед поезду.

Все это осталось позади, и только море еще часа три, согласно расписанию, будет маячить перед глазами.

Его всегда поражало воздействие моря на психику человека: какой-то необыкновенный контакт с природой возникал при виде водной стихии, подобный тому, когда шумит лес под натиском ветра или огонь, неумолимый в своей изменчивости, пожирает все на своем пути...

На тысяча каком-то километре встретилась им железная громадина (мрачное зрелище) — выброшенный на берег корабль. Тысячи тонн изржавленного металла. Мертвечина на берегу моря...

Леонид всегда мечтал пожить у моря. Не просто у моря, а на самом его берегу, чтобы сосны гудели, песок под ногами проваливался, мелкий, зернистый, горячий от солнца, а до моря — рукой подать, и шум прибоя душу ласкает, успокаивает нервы...

Город, в котором прошло его детство, хотя и располагался у моря, но до пляжей было далековато. Иногда он вспоминал, как выезжали они на море: организованно, целым домом, все тридцать два семейства разом, на военных грузовиках. Грузовики по воскресеньям выделяла часть, в которой служил отец. Место было неблизкое, часа полтора добирались под нещадно палящим солнцем, и только ветер спасал от зноя. Зато море сполна возмещало все мучения...

Потом жизнь завертелась и раскрутилась так, что он оказался в центре России, где морем даже не пахло, а речка, протекавшая близ города, была настолько грязной, по его понятиям, что купаться в ней не решишься.

Потом его заела работа, постоянные командировки, неустроенная личная жизнь... с каждым годом море «отступало» все дальше и дальше, лишь изредка, когда и здешнее центророссийское солнце, и духота в переполненных автобусах его допекали, оно вдруг оживало в памяти и звало к себе...

Вдоль побережья были разбросаны массивные бетонные болванки. Диковинные, не сразу и сообразишь для чего. Помогали ли они берегу сохранить свою первозданность от разрушительной силы волн, Леонид не знал, но вот вид они портили, как и бетонные буны, разрезающие морскую гладь.

Впрочем, никого, кроме него, не тревожила такая малая эстетическая проблема. Люди пробуждались от сна, энергично занимались своим туалетом, решительно готовились к первому завтраку... Увы, но в длительной поездке делать нечего, а от безделия и есть хочется.

Он также решил наскоро перекусить и побежал в известный уже вагон-ресторан, ибо таранка была съедена в памятную ночь, а день предстоял длинный-предлинный... Но в ресторанном буфете было пусто. Ни «Фанты», ни ящиков из-под нее не наблюдалось, как, впрочем, и воды, и чая, и молока: и даже фирменного мацуна тут тоже не было. Зато бутылок со спиртным...

После вчерашней пятирублевки Леонид рвался в бой, и уже после непродолжительной стычки с местным начальством стакан чая был организован «для почетного гостя», а заодно и отбивную разогрели вместе с гарниром. И то, и другое осталось со вчерашнего дня, но выбирать в его положении не приходилось. Голод давал знать: в животе булькало, в голове гудело — думалось только о еде... Довольный и этим скромным подарком судьбы, Леонид уселся за столик, какой почище, да так, чтобы море по левую руку, а работники ресторана — за спиной.

Отбивная с трудом поддавалась. Он крутил ее, пытаясь осилить и тупым ножом, и вилкой, и даже куском хлеба придавливал, и все бесполезно, не поддавалась, проклятая. И тут подсел к нему мужик. Нормальный мужик с печальными глазами, конечно, не с такими печальными, как у той девушки с парализованным женихом, но все-таки... И только Леонид глянул в них — сразу стало ясно: сейчас что-нибудь расскажет.

Мужчина с печальными глазами заказал бутылку водки и отбивную. «Давай! Давай! — подумал Леонид с радостью, даже с некоторым непонятным ему злорадством. — Посмотрю-ка я, как ты с ней управишься!» Но сразу же устыдился таких своих мыслей...

Отбивная и водка появились на столе на удивление быстро. Зато гарнир его соседу подсунули холодный. Пил он медленно, наливал понемногу, опрокидывал, кряхтел, улыбался краешком губ, выдерживал целую минуту и только после закусывал мясом.

Изрядно выпив, он разговорился. И сразу оказалось, что знакомы они две сотни лет, давно перешли на «ты», вот только имя запамятовал, да не в этом суть, если два хороших человека встретились, и одного из них зовут Васильком, и у него жена, ребятишек трое, работа хорошая, и в доме чего только нет!..

— Послушай, Василий, вот говоришь, все хорошо... а что же глаза твои так грустны?

— А что же он, гад, делает? — завелся вдруг, взъерепенился теперь уже закадычный друг Леонида Васька Кандыбин, слесарь шестого разряда.

— Какой еще гад?

— Есть один, учились вместе, кореш мой...

Подумал Василий, подумал и добавил:

— Бывший... — тихо так добавил, потом опять завелся. — Ты понимаешь, друг, был человек и нету!

— Это в каком смысле?

— Да в самом прямом! Прямее не бывает: был человек — сволочью стал. В начальники выбился! — тут начальниконенавистник вспомнил почему-то о своем соседе, вспомнил с неожиданной стороны.

— Пить-то будешь?

— Да вроде непьющий...

— Да ну, не бывает такого! — удивился и возмутился Василий.

— Почему же, бывает.

— Обижаешь, начальник!

— Да какой же я начальник? — смутился Леонид.

— По глазам вижу — начальник. Маленький такой начальничек...

«Вот черт, в самую точку попал!»

— Еще обнаглеть не успел, но кабинетик свой, небось. И полировкой отделал, чтоб как у самых больших начальников! И кресло с мягкой обивкой из комиссионки притащил за государственные-то денежки?! А?

— Да никакой я не начальник... — слабо отпирался Леонид, врать не умел, пытался, конечно, если приходилось, но так и дураку было ясно: просто так не дрожит голос, не запинаются...

— А ежели не начальник, (дай-то бог!), значит, выпьешь с корешом, с Васей!

Пришлось пить, не признаваться же...

Василий оживился, похлопал его по плечу, налил по полстакана. Выпили.

— Вот это другое дело! Вот это свой, в доску!

Кореш был доволен такою веселой компанией. Уже то радовало, что слушали, а вот у Леонида с голодухи поплыло перед глазами. Друг Вася стал принимать самые разнообразные модификации... Рот его неожиданно трансформировался в репродуктор, который завизжал ему прямо в ухо:

— И ведь дом какой себе отгрохал, паскуда! Двухэтажный! С гаражом. А чтоб, значит, разницу знали, взял да отгородился стеной. О!

Единственное, чем Леонид мог помочь корешу Васе, так это кивать головою в знак согласия, что он и делал исправно.

— Ну, что же он делает, гад? — все сокрушался Вася-Василек, правдолюбец и хороший человек, которого не так часто встретишь в жизни... — Ведь друзья были! На танцы вместе ходили. Девок одних щупали...

— Ме-та-мор-фо-за, — по-научному глубокомысленно высказался Леонид, сам большой любитель путешествий и разного рода трансформаций... Высказался и глупо улыбнулся.

— Во-во! Самая! Будь она неладна! А ведь человек был! Сейчас и не здоровается даже! Я ему: «Привет, Леша!» А он стороной, конфузится, можно сказать, стыдится своего старого школьного друга! Как же, как же! Его, гаденыша, теперь: «Уважаемый Алексей Никанорович! Не примите ли? А может, и бумажечку заодно подпишете?» А я что ж, пьянь какая, чтоб меня стыдиться? Во гад! — закончил Василий свой несколько затянувшийся монолог.

Тут прибежала его прекрасная половина, раза в два, наверное, толще, сделала адские глаза, какие только жены умеют делать,и начался другой обвинительный монолог...

Ухватив мужа за шкирку и чуток приподняв его со стула, она «окатила» собутыльника, то есть Леонида, несколькими крепкими фразами, которые в переводе на общеупотребительный русский язык значили: «... нехорошо спаивать слабых людей, такой... сякой... на вид интеллигентный...»

Ну, чем он мог ответить на подобное хамство?

Кореша Васю увели, а его, Леонида, служители ресторана заставили расплатиться и за водку, и за две порции свиных отбивных с гарниром (из какой такой чудовищно старой свиньи «выбили» эти отбивные?!). Правда, за чай с него не взяли, чтобы помнил их гостеприимство...

Как Леонид добрался до своего вагона, никто не знает, только через мостки шагал — это пьяный-то — легко и свободно, а когда увидел приоткрытую дверь наружу, распахнул ее и уселся прямо на ступеньки. Оно, конечно, глупость сделал, ведь в «парадных» брюках да на грязные ступени, но, с другой стороны, — глоток свежего воздуха... Глоток свежего воздуха...

Парк был у самого дома. И в это лето его расширяли, собираясь благоустраивать. Рабочие вырыли несколько траншей под всякого рода коммуникации... а дети, понятное дело, использовали их по своему назначению: после уроков здесь разворачивались шумные «военные» баталии, и применялись в них не только деревянные болванки, но и настоящее оружие, разве что без боевых патронов.

И вот надо было такому случиться: будьдозер столкнул землю в траншею на сидящего в засаде Бориса, однокашника Леонида.

Был человек и нету, исчез под землей... Пока ребята за взрослыми сбегали, пока отрыли, сперва не в том месте, а после уже и поздно было, задохнулся он там. Ему бы глоток воздуха, может, и обошлось бы все. Всего-то полметра земли до жизни, до крепких человеческих рук, его отрывающих.

Кто знает, скольких глотков воздуха ему не хватило тогда...

Леонид так и ехал, сидя на ступенях. Мужики, дымящие тут же, в тамбуре, давно махнули на него рукой...

— Псих ненормальный! Он и в самом деле похож на психа: сидит на грязных ступенях, и улыбка кретина не сходит с лица. Вот привязалась!

Кажется, это было в Одессе...

Он прогуливался по бульвару, как вдруг кто-то рядом сказал:

— Псих ненормальный!

Было что-то необычное в том, как прозвучали эти слова: смысл и интонация. Псих да еще ненормальный!

Слова эти «выдавил» юркий мужичок, слегка прыщавый, с красной мордой, одетый неряшливо. И было видно, что Псих этот уже порядочно действовал ему на нервы, потому как его передергивало при одном только упоминании о Психе.

— Как это? Псих да еще ненормальный?! — спросил Леонид прыщавого.

Тот обернулся резко и, увидев его, Леонида, заинтересованную физиономию, чему-то обрадовался, подскочил поближе и заговорил быстро-быстро:

— Псих! Псих! Ну, понимаете, все психи как психи, ну, разные там дела, а в общем — сдвиг по фазе. Раз и навсегда. Ну, нормальные совершенно психи... А этот!

— Что этот? — подзадорил его Леонид.

— Этот! Нет, вы только подумайте, что вытворяет! Идет себе по улице незаметно так, вроде присматривается. И вдруг, как вцепится!..

— Это как же?

— Вот в том-то и дело! Ну, стал бы душить! Все ясно — псих, да и только. Ан нет! За руку возьмет. Вот так. Крепко. Не выскользнуть. И про свое говорит...

— Ну и что? Может, он высказаться хочет... Что же ненормального-то? — Леонид искренне не понимал этого человека, прыщавого, с бегающими глазками...

— Что вы, что вы! В том-то и суть! Возьмет за руку и говорит о жизни. А какой псих об этом говорить будет! О смысле, о чести, о совести...— прыщавый произносил эти слова, будто они оскорбляли его: с презрением, с ненавистью...

А Леонид смотрел на него и чувствовал нарастающее волнение, желание схватить булыжник и расквасить его прыщавую морду, а еще больше — прыщавую душонку.

— Псих ваш — совершенно нормальный человек, — твердо сказал он, — а вы — сволочь!

Прыщавый встрепенулся от испуга, потом застыл, и Леонид сразу понял, что происходит в его душе. Злоба и ненависть выворачивались наизнанку, но не в силах ответить прямо в глаза, он подлость свою аккумулировал в себе же, чтобы когда-нибудь также исподтишка выплеснуть ее на кого-нибудь.

Прыщавый смотрел долго, молча.

Молчал и Леонид, ожидая...

Неожиданно прыщавый пожал его руку и с чувством сказал:

— Спасибо!

Сказал еле слышно... и зашагал прочь!

Пораженный, Леонид смотрел ему вслед, теперь уже ничего не понимая...

Кому-то случилось пройти мимо, и тогда он спросил, указывая на прыщавого:

— Кто это?

И приятный интеллигентный голос с презрением ответил ему:

— Псих ненормальный!

Он так и ехал, сидя на ступенях. Мужики в тамбуре над чем-то смеялись, может, и над ним, кто знает...

— Псих ненормальный!

Он и в самом деле похож на психа, сидит на ступенях и улыбка кретина не сходит с лица. Вот привязалась! Мужики дымят, байки рассказывают, время идет. Хорошо...

Постукивают колеса на стыках рельсов, обдувает его ветерком, пробегают мимо бесконечные буны, пляжи с полосатыми лежаками и без таковых, станции, километровые столбики и только море, одно только море бескрайнее, куда ни взгляни, одно, будто время зависло...

Леонид только-только начал понимать: творится что-то неладное. «Путешествие» слишком затянулось... вывело его из привычного ритма жизни, в котором он, словно заведенный, спал, ел, бегал на работу, потом опять ел, смотрел телевизор и снова заваливался спать... И так — уже много лет.

Теперь же у него — бездна времени. И Леониду даже казалось, что поезд их движется как бы по экватору, делая круг за кругом, так и не прибывая на конечную станцию...

Поток воспоминаний, разговоров и впечатлений захлестнул его. Размышляя над происшедшим и происходящим, пытаясь связать в одно целое такие далекие друг от друга факты, события, эмоции и поступки, Леонид многого не понимал, и, (что самое обидное) того, как это непонятное отозвалось в его судьбе...

На судьбу он, впрочем, не жаловался. Во всяком случае — раньше. А сейчас вот: сидел, размышлял... и грустно ему отчего-то стало... Отмеряли путь и время километровые столбики, плескалось море невдалеке, шумели сосны под натиском ветра, и Леонид вдруг запел...

Все та же мелодия у него выходила...

— Вот черт! Откуда взялась она? Неужели во мне сидит?!

Мужики в тамбуре и не расслышали его мурлыкания... Грохот колес и шум ветра все заглушили, да и тема для разговора у них подходящая обнаружилась. Какой-то вертлявый, худосочный старичок, обсасывая, обмусоливая кончик сигаретки, странную им загадал загадку:

— Шел старик, и было у него 17 яблок...

— Шел старик, и было у него...

Он достал блокнот, чтобы записать присказку старика про то, как распорядился яблоками... но почему-то в этот момент вспомнил улицу на окраине города... Он спускался под гору, настроение было подавленным из-за неприятностей на работе и одиночества, которое приобретало катастрофическую неизбежность, казалось, на все времена, и тут его поразило простое явление, которое видел-то, наверное, сотни раз!

Тени от листьев деревьев, которые раскачивал ветер, беззвучно (а как же иначе!) скользили по асфальту: то в разные стороны, то внахлест... Но что удивительно — он вдруг ощутил Жизнь, движение Жизни и свою собственную трагедию непонимания ее.

И вот выплывшее откуда-то из памяти воспоминание заставило вписать в блокнот совсем другое.

Вторая запись в блокноте

Когда один».

Написал, прочитал... и удивился. Как так? Слов-то всего-ничего, а настроение и впечатление от происшедшего с ним семь лет назад выражены так точно! Леонид прочитал написанное еще раз. Еще и еще... и удивлению его не было границ.

Так и ехали. Мужики с загадками, он — со своим удивлением.

Поезд прибыл на сочинский вокзал, большой и уютный одновременно. Сколько раз бывал Леонид здесь в прошлом. Но вспомнил сейчас только пальмы и полукружные арки. Все остальное казалось незнакомым, неприятным, чужим. Все остальное принадлежало не ему, не его памяти, а сотням тысяч отдыхающих. Где-то там, за зданиями, не виднелось море. То самое, Черное, в котором он научился плавать. Сам, без чьей-либо помощи, давным-давно, когда ему и пяти лет не было.

Отходил по грудь в море, разворачивался к берегу и руками тарабанил, как мог, покуда пальцы не ухватывались за гальку. Сердце от волнения и усилий отчаянно колотилось. Зато потом улыбка не сходила с его детского лица. Таким и запечатлела его фотография: с улыбкой маленького победителя.

Стоянка ожидалась долгая, и пассажиры разбрелись во все стороны по своим надобностям. У самого входа на вокзал Леонид попал в окружение цыган.

— Послушай, молодой, спросить можно? — цыганка, немолодая уже, застыла в ожидании, а глазами ворожила его.

Обычно Леонид обходил стороной цыган, чтобы не поддаться на их уговоры, но сегодня — лишь улыбнулся этой красивой цыганке, встретившейся на пути.

— Спрашивай.

— Красивый... погадаю, все расскажу...

Еще неделю назад он отмахнулся бы от такого предложения, но сегодня ему захотелось испытать Судьбу!

— Давай! Валяй...

И выставил ей левую ладонь.

Цыганка цепко схватила ее и собралась было уже начать сеанс «черной магии», но вдруг испугалась чего-то, посмотрела в глаза Леониду, потом опять на руку, уточнила в ней что-то для себя...

— В другой раз, красавчик, тороплюсь я... — и, не сказав ему больше ни слова, исчезла с горизонта, ничего не объяснив...

Он осмотрелся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Чего же она испугалась? А может, пожалела его? Не захотела сказать всей правды, а солгать совестно было то ли перед ним, то ли перед его Судьбой...

Всего неделю назад Леонид чертыхнулся бы от досады, а еще больше — от такой пугающей неизвестности, но сегодня, когда выпала редкая встреча со своим детством и он даже уловил радость ощущения тех дней, ему нет дела до этой цыганки и ее такого странного поведения...

Третья запись в блокноте

«А скоро пошла полоса тоннелей. Мы то пропадали в кромешней тьме, то на мгновение выскакивали на свет божий, потом снова возникала тьма, и опять свет... вот так до бесконечности, и вдруг остановились на минуту.

Я и не знал, что есть на свете такие места. Чудеса и только! Начало поезда в одном тоннеле, конец — в другом, а несколько вагонов, в одном из которых я сижу на грязных ступенях — в центре малюсенькой долинки размером с ноготок. Со всех сторон — вздыбленные горы, между ними горная река... Рядом с нами — такая же малюсенькая станция, от нее через речку мост, а за ним, в горе, небольшой такой тоннельчик, пешеходный, и по всему видно, что за горой все, как обычно, все как везде... и нет там того очарования, которое царит здесь.

Я не успел толком насладиться редкой гармонией природы, как поезд тронулся, и это чудное видение исчезло... Название станции было дьявольски трудным — почти из одних согласных, — и запомнить его не удалось, но я твердо решил вернуться сюда когда-нибудь и пожить здесь недельку-другую, А ДАСТ БОГ — И ВСЮ ЖИЗНЬ.

А пока...

А пока бы вернуться назад, хоть на полчасика, в долину, и чтоб ни одного человека, ни этого третьего тоннельчика после мостика, ведь в просвете за ним, как обычно, расхаживали люди и угадывалась суета...

Я ходил по вагонам, знакомился, подсаживался, рассказывал, сам выслушивал разнообразные, порой невероятные истории и даже был готов поверить в них, если бы разум не подвергал их анализу... Но, честное слово, мне хотелось верить всем этим людям...

День угасал... и уступал место долгожданной прохладе южных вечеров. Лучи солнца то тут, то там оставляли красные, бордовые, розовые следы и через мгновение исчезали, отступая перед темнотой...

В Сухуми мне удалось перекусить. У самого здания вокзала, в одном из павильончиков, торговали шашлыком. Очередь была небольшая, и вскоре я получил свою порцию мяса, обжаренного на вертеле, завернутого вместе с зеленью в плоский хрустящий лаваш.

Можно было бы это съесть и в вагоне. Удобнее все-таки за столом. Но в лучах заходящего солнца, на свежем воздухе, да просто на свободе, шашлык был раз в сто вкуснее...

Я ел не торопясь еще теплые, но жестковатые кусочки мяса, когда в окне стоящего рядом вагона увидел направленную на меня кинокамеру. Какие-то ребята, туристы-школьники, снимали на память здание вокзала, а заодно и чудака, жующего на перроне... Хотя, быть может, и наоборот.

Съемка производилась в строгой очередности, и каждый юный кинематографист консультировался со своим руководителем, тщедушным очкариком... я же делал вид, будто не замечаю их усилий и старался вести себя естественно (как если бы их не существовало вовсе), чтобы не испортить им пленку, своего рода документ времени...

Недели через две они проявят ее, потом смонтируют под руководством опытного наставника, возможно, даже придумают какие-нибудь смешные титры и будут демонстрировать пленку одноклассникам и друзьям, указывая на меня пальцем при этом... Возможные вариации на тему пленки меня не беспокоили. Пусть забавляются пока. Пусть познают мир. Кто знает, может, когда-нибудь и они отыщут в старом хламе завалявшуюся пленку, прокрутят ее и посмотрят на эти кадры другими глазами,и отзовутся кадры эти в них совсем по-другому...

Лишь к ночи поезд подошел к Тбилиси.

Давным-давно, еще в начале века, сюда из Турции и Ирана перебрались семьи моих родителей. Были вынуждены уехать из родных мест, чтобы избежать разбоя, разорения, смерти...

Я бывал в этом городе много раз: отец частенько брал меня в командировки. Останавливались мы у родственников, и мое детское, поэтическое восприятие Тбилиси, цепкое в деталях, возбуждало во мне желание новой встречи.

Наш состав медленно полз мимо фабричных корпусов, каких-то складов и прочих производственных объектов... Картина унылая и никак не вязавшаяся с воспоминаниями детства... А как хотелось выбраться в Авлабар, побродить по старым и кривым улочкам, послушать вечернюю семейную перебранку или посидеть за столом в хорошей компании и выпить сухого грузинского вина, так любимого мною... и вообще — убежать от монотонности существования...

Мне бы убежать?! А?

Станцию я не узнал. Строили новое здание, еще невиданное, из стекла и бетона. Времени было в обрез, и я лишь посуетился, пробежался по перрону туда-сюда, тут и поезд тронулся. Я для приличия постоял, провожая его, и, лишь когда проводник задумал прихлопнуть дверь, вскочил на подножку.

— Ты что, с ума сошел? — возмутился было проводник из другого вагона, здоровый и усатый мужик.

— Ладно, ладно — успокоил я его. — Все в порядке.

Поглазев в окно еще с полчаса, я завалился спать. Завалился на свою верхнюю боковушку. Ну и устал же я! К тому же, потерял ориентацию во времени. И оттого казалось, что еду я целую вечность. Но куда?

Заснул я на удивление легко... но вот ночью кошмары замучали. Сперва опять тонул. И утонул бы, судорога прихватила, если бы злость меня вдруг не разобрала:

— Вот олух! Так влипнуть! До берега — рукой подать!

Проплыл метров пять. Опять судорога. Вот так и плыл. А только выплыл! Потом по берегу бегал. От злости, от радости и чтобы ноги размять... Потом к костру подошел, обогреться. Смотрел на догоравшие головешки, слушал потрескивание угольков, смотрел на море, так коварно со мною поигравшее. И так, у костра, я заснул...

Проснулся я от толчка, наш вагон карабкался вверх, потом рухнул под откос... Уже начался пожар, и люди выбивали чем могли стекла, выскакивали наружу, вытаскивали детей... Отовсюду — стоны и крики о помощи. Мы бегали от вагона к вагону, помогали выносить раненых и обожженных. Это продолжалось долго, пока не наступила тишина...

Лопались обшивки вагонов, догорали основы, мучались люди, оплакивая близких и страдания оставшихся в живых... Чем мог помочь я им?!.. Я бессилен... бессилен... бессилен...

Потом все это уплывает куда-то в темноту, а я напеваю тот самый мотив, который был мне так непонятен и так неожиданно поднял в дорогу и преследовал все это время...

Когда я проснулся по-настоящему... то поезд стоял. Почему-то я опять оказался в купе. За окном — какой-то полустанок и огромная гора. Утро...

И я только взглянул за окно — сразу понял: Армения. Куда ни глянь — одни камни... Камни... камни... камни... Ни клочка живой земли. Только у станционной будки, отделанной туфом, росло какое-то хилое деревце.

Я, конечно, читал, насколько скудна земля Армении, наслышан был и о камнях, и даже в фильмах видел, но то, что предстало передо мной в то утро, потрясло...

Это была моя Родина, которую я не видел много лет. А если и видел, то что помнил? Только столицу — в ней одной и был.

Наш поезд стоял и стоял, а вокруг — выжженная солнцем земля, с торчащими из нее камнями, и ни одного человека. Какая-то фантастическая картина из библейских сказаний...

И вспомнилась мне причерноморская Грузия, благоуханный край. Там я впервые увидел, как растут мандарины в саду, а то все на базаре, на прилавке... А тут едешь, едешь, и у каждого во дворе деревьев этих, мандаринами облепленных... И море тебе рядом, и субтропические культуры за окном растут...

Пассажиры еще спали, а может, и не спали некоторые, а только видели уже все это не раз и были безразличны к унылому пейзажу...

Я не выдержал, проскочил мимо сонного проводника, распахнул дверь и спрыгнул, босой, вниз. Мелкие острые камни с болью врезались в мою изнеженную кожу. Вот теперь я на земле. И чувствую ее твердость, ее суровость и жажду человеческих рук!

И тут поезд, эта механическая громадина, послушная чьей-то руке, рванулся с места. Эх! Хоть бы еще минуту постоял! Но поезд набирал скорость. Мелькали лица и руки зовущих меня людей... А я все стоял и стоял, не в силах сдвинуться с места...

— Эй! — успел крикнуть и мой проводник, большие и удивленные глаза, с которых мигом слетел сон...

— Эй! — летело над землей, а я стоял и думал:

— Господи! Как же они тут?.. Как?